Блоги _MuXAuL_ ««Крах экономики СССР»»
В начале перестройки главным аргументом в пользу экономических реформ было сравнение эффективности народного хозяйства СССР и США — двух супердержав, сопоставимых по количеству населения, валовому производству энергии, металлов, военному потенциалу и т. п. Аналитики заметили, что СССР значительно превосходит Запад по уровню энергетических и материальных затрат на единицу готовой продукции. Этот факт свидетельствовал о неконкурентоспособности советской продукции на мировом рынке, но отсюда сделали неверный вывод об экономической отсталости и бесперспективности социально-экономической системы СССР в целом.
Но дело было не в системе.
Советское общество 1980-х годов, социально устойчивое, по уровню промышленного развития, урбанизации, производству основных видов продукции, характеру технологий и труда на большинстве предприятий, несмотря на огромную долю ручного труда в разных сферах хозяйства (40 % и более), в целом было обществом индустриальным. В СССР существовали радиоэлектронная промышленность, атомная энергетика, развитая аэрокосмическая индустрия, а это даже выходило за рамки обычного индустриального производства.
Так что разговоры об «отсталости» и «бесперспективности» — это просто ширма, за которой были спрятаны действительные причины перехода к перестройке. А причины были — и объективные, и субъективные. Начнём с первых.
В 1973–1974 годах в мире разразился энергетический кризис. Цены на нефть взлетели, а поскольку Советский Союз был нефтедобывающей страной, и более того, как раз началось освоение Северо-Тюменских месторождений, перед нашей нефтяной промышленностью открылись небывалые перспективы, и многие проблемы стали решаться с помощью нефтедолларов. Так продолжалось около десяти лет, до тех пор, пока цены на нефть на мировом рынке не начали катастрофически падать, а вслед за ними и доходы государства. К 1985 году оказалось уже невозможным за счёт нефти обеспечивать внутренний рынок страны достаточным количеством ширпотреба (40 % этих товаров приходилось на импорт), продовольствия, а ряд отраслей промышленности — импортным оборудованием.
Сложившийся за годы «волюнтаризма» и «застоя» дисбаланс в экономике, нацеленной не на самостоятельное развитие, а на проедание нефтедолларов — это было объективной причиной, толкавшей руководство хоть к каким-то переменам.
А вот на то, что перемены пошли в ту сторону, в которую пошли — к разрушению страны, имелись субъективные причины.
«Дворяне» советской эпохи, высшие чины партноменклатуры, использовали государственную собственность, как свою, — почти как частную, — за счёт всевозможных лазеек (к тому же всё более расширявшихся) в советской системе распределения. И вот они почувствовали, что для «безбедного существования» у них остаётся всё меньше ресурсов.
Они уже давно махнули рукой на коммунизм, и про себя считали коммунистическую идею мертворождённой, а к началу 1980-х годов пришли к выводу: чем скорее с ней будет покончено, тем лучше. Но подобные представления и тем более намерения были несовместимы с деятельностью идеологических и правоохранительных структур, продолжавших функционировать в Советском Союзе.
Именно им, элите, распоряжавшейся социалистической собственностью, как своей, перестройка была крайне желательна, а среди них были и секретари обкомов, и члены Политбюро. Они хотели гарантировать свою безопасность от эксцессов, подобных тем, что имели место при кратком правлении Ю.В. Андропова. Чтобы не было риска лишиться синекуры за отпуск, проведённый «за бугром», за три квартиры и три дачи (якобы казённые), чтобы можно было получать доходы с предприятий и территорий легально. Они хотели передавать если не власть, то по крайней мере имущество по наследству своим потомкам, а для этого надо было изменить статус имущества. А там, глядишь, на основе наследственной собственности можно будет удержать и наследственную власть.
Горбачёв, человек без собственных идей в голове, сам был таким, а потому вполне подходил на роль лидера этих сил.
Главной социальной опорой «перестройщиков» стал сложившийся к середине 1980-х достаточно широкий слой людей, негативно относившихся к перекосам и безобразиям эпохи застоя. Да и в народе было понимание того, что дальше «так жить нельзя». Но народ — он и есть народ, консервативная инертная масса. Нутром, чувствуя, что перемены нужны, он и приветствовал перемены, рассчитывая на лучшую жизнь для себя и не понимая, что те, кто руководил процессом, имели собственные цели, а интересы народа не учитывали вовсе.
Обратим внимание, что для всех лет перестройки весьма характерна экономическая бессмыслица. Сначала Горбачёв провозгласил политику ускорения. В 1986 году не было более часто употребляемого слова, чем «ускорение» — оно встречалось на каждом шагу, на каждой газетной странице. А что надо было ускорять? Куда мы при этом двигались? На эти вопросы ответов не было. Огромное количество теоретиков научного коммунизма и прочих интерпретаторов мусолили в статьях и книгах «концепцию ускорения», но можно ли разъяснить другим то, что не понятно самим?
Или другой лозунг: «Больше социализма!» Больше, чем что? Насколько? Каким аршином его измерить, социализм?
Это была обычная пиаровская акция, игра в слова. От постоянного их повторения складывалось впечатление, что есть какая-то экономическая концепция перестройки, стратегия ускорения, где, как и положено, расписано по пунктам, чего мы хотим, как этого добиваться, какие нужны последовательные шаги и т. д. Естественно, ничего похожего не было.
Характерна история появления программы «500 дней». Только в 1991 году, в год отставки Горбачёва и распада СССР, появилось хоть что-то, смутно напоминающее экономическую концепцию. Это была программа Явлинского «400 дней», и предлагалась она сначала Л.И. Абалкину, который был вице-премьером по реформе в правительстве Н.И. Рыжкова, но пристроить эту программу не удалось. А весной 1991 года на Президентском совете у Горбачёва было принято решение превратить её в экономическую программу перестройки.
И только затем этот плод кабинетных раздумий, вместе с группой Явлинского, взялись доращивать учёные и государственные мужи; среди них был член Президентского совета академик С.С. Шаталин. Вот тут-то программа и превратилась в «500 дней», обросла материалом, сильно увеличилась в объеме и т. д. Конечно, она и в этом виде никак не могла быть применена на практике, но ничего лучшего власть не имела, так что перестройка как началась, так и кончилась без экономической программы.
А с точки зрения государственной, Горбачёв не имел вообще никаких целей и планов. Он не знал истории экономики и не видел, к чему вела его политика не только в долгосрочной перспективе, и даже не только на год-два вперёд, но и на ближайшие месяцы. В результате его руководства страна оказалась ещё дальше от нужной ей модернизации, чем была в годы застоя, а люди стали жить хуже.
И всё-таки любой согласится: его невозможно назвать злодеем. Для глупости есть другие определения.
Вот что говорил Горбачёв на заседании февральского Пленума ЦК КПСС (1988 год):
«Напомню, что саму перестройку мы начали под давлением насущных, жизненно важных проблем. Мне не раз приходилось возвращаться к оценке ситуации, которая сложилась в стране к началу 80-х годов. Хотел бы добавить ещё некоторые соображения. Как известно, темпы экономического развития у нас снижались и достигли критической точки. Но и эти темпы, как теперь стало ясно, достигались в значительной мере на нездоровой основе, на конъюнктурных факторах. Я имею в виду торговлю нефтью на мировом рынке по сложившимся тогда высоким ценам, ничем не оправданное форсирование продажи алкогольных напитков. Если очистить экономические показатели роста от влияния этих факторов, то получится, что на протяжении четырех пятилеток мы не имели увеличения абсолютного прироста национального дохода, а в начале 80-х годов он стал даже сокращаться. Такова реальная картина, товарищи!».
Что ж, посмотрим на реальную картину, товарищи. Согласно официальным данным, в 1965 году национальный доход составлял 193,5 миллиарда, в 1970-м — 289,9 миллиарда, в 1975-м — 363,3 миллиарда, в 1980-м — 462,2 и в 1985-м — 578,5 миллиарда рублей. За четыре пятилетки он увеличился втрое, на 385 миллиардов рублей. Если верить словам Горбачёва, получается, что почти весь этот прирост был получен за счёт притока нефтедолларов и производства алкогольных напитков! Это заведомая чушь и ложь.
Что бы ни говорил он о прошлом или о своём желании «углубить и ускорить», с его приходом экономика развалилась действительно очень быстро. Четырёх пятилеток ему не понадобилось; оказалось достаточным прекратить одну. Этому сильно помогли два вышедших при Горбачёве закона: о кооперации и о государственном предприятии.
Закон «О кооперации», похоже, составляли поклонники Жан-Жака Руссо, полагавшие, что человек, так сказать, «по природе добр», — не случайно же Горбачёв всё время апеллировал к «человеческому фактору» и «новому мышлению». Наверное, из-за доверия к человеку закон «О кооперации» давал предпринимателям слишком много излишней свободы и не предусматривал должного контроля.
И произошло вот что. Кооператоры «из народа» занялись пирожками, шитьём кепок и прочей мелкой чепухой, но доходы их были низкими, а поборы со стороны чиновничества местных распорядительных органов — высокими. И это направление кооперативного движения быстро выродилось в полуподпольное кустарничество; народ не смог улучшить своё положение через свободный труд «на себя».
Иные, более ушлые предприниматели, обратились к спекулятивно-посреднической деятельности, что при монопольно низких ценах на продукцию госпредприятий и хроническом дефиците позволяло мгновенно обогащаться. Это привело к росту цен, ухудшило жизнь народа и породило стойкую неприязнь к кооператорам вообще.
Но самое страшное в том, что закон «О кооперации» очень хорошо помогал воровать и устраивать свои дела вокруг государственных предприятий — около них тут же возникло скопище всевозможных кооперативов, единственной задачей которых был увод дохода, номинально принадлежавшего государству, в частные карманы.
Делалось это так. Предположим, заводу требуется смонтировать какую-то установку. По государственным нормативам и тарифам на эту работу требуется три дня и пятьсот рублей; за это время и за эти деньги её и делают рабочие завода. Одновременно директор сам или под нажимом начальника цеха подписывает с кооперативом договор на выполнение этой же, уже выполненной работы, но теперь уже за 10 000 рублей: половину директору и половину «кооператору», весь кооператив которого состоит из него самого, его жены и тёщи. С одной сделки люди покупали машину, с двух — квартиру.
И таких заводов, начальников цехов и «работ» были тысячи, тысячи и тысячи по всей стране! Сращивание крупных предприятий, кооперативов, всяческих «центров НТТМ» и прочего шло полным ходом. В последующем, на этапе окончательного перехода народной собственности в частные руки, наработанные в кооперативный период связи, опыт воровства и накопленные деньги очень пригодились.
Будь этот закон более серьёзным и продуманным — вполне мог бы создать основу для развития мелкого и даже среднего бизнеса в Советском Союзе. Одна беда была в том, что он плохо регулировал отношения государства и кооперативов, а вторая — в том, что это послужило примером для крупных предприятий: они тоже хотели таких же как у кооператоров плохо отрегулированных отношений с государством.
И такую возможность дал закон «О государственном предприятии». Этим законом государство фактически само себя вывело из управления государственными предприятиями. Они продолжали называться государственными, но директоров там уже не назначали, а выбирали; взаимоотношения с государством становились столь же неопределёнными, как у кооперативов. Никто не мог толком объяснить, что государственные предприятия должны государству, а что оно — им.
Этот закон, пожалуй, в большей степени содействовал уходу государства из управления экономикой, чем даже приватизация, проведённая позже правительством реформаторов. После введения этого закона предприятия оставались государственными только номинально. Картина была очень пёстрая: в разных местах, на разных предприятиях, в разных главках разных министерств закон «внедряли» по-разному, а государство не контролировало этот процесс. Многие восприняли этот закон как начало беспредела.
Активные деятели распорядительной системы (а среди них были Черномырдин, Сосковец, Большаков, Алекперов и многие другие) блестяще воспользовались возможностями, которые открыли новые законы. Именно в последние два года перестройки, а не после старта радикальной экономической реформы, началось формирование тех хозяйственных структур, которые и сейчас составляют значительную часть крупного бизнеса в России.
Однако наряду с «ветеранами» в легальный бизнес устремились и совсем новые люди, сумевшие во многих случаях сориентироваться в обстановке гораздо быстрее, чем чиновники и хозяйственники из старой элиты. Это поле активно захватили, прежде всего, комсомольские лидеры, создавая «центры НТТМ» — структуры, занимавшиеся организацией научно-технического творчества молодежи. Но были, конечно, и другие варианты. В общем, появились лишние люди, с которыми «прорабы перестройки» не собирались делиться. Из того времени и до сих пор тянутся непрерывные схватки за собственность то в ликёро-водочной, то в кондитерской, то в металлообрабатывающей или другой какой отрасли.
Параллельно с разрушением экономики шёл развал финансовой системы и всей структуры внешней торговли.
В советском государстве была особая финансовая система. В производстве обращались безналичные деньги; их количество определялось межотраслевым балансом, и они погашались взаимозачётами. По сути, в СССР отсутствовал финансовый капитал и ссудный процент; деньги не продавались. А на рынке потребительских товаров обращались обычные рубли; население получало их в виде зарплат, пенсий и прочих выплат. Их количество строго регулировалось в соответствии с массой наличных товаров и услуг, что позволяло поддерживать низкие цены и не допускать инфляции.
Такая система могла действовать только при жёстком запрете на перевод безналичных денег в наличные.
Так вот, закон «О государственном предприятии» разрешил превращение безналичных денег в наличные. Сразу втрое увеличились на этих предприятиях фонды экономического стимулирования (премии, надбавки и т. д.) — из них-то и платили жуликам-кооператорам. В итоге не только были резко сокращены взносы в бюджет, но и на развитие предприятий средств почти не оставлялось.
Но хуже всего, что взлетел до небес ежегодный прирост денежных доходов населения, поскольку безграмотное руководство, исходя, видимо, из тех представлений, что всё едино — и наличные рубли, и безналичные рубли, одновременно запустило печатный денежный станок. Если в 1981–1987 годах прирост денег у населения составлял в среднем 15,7 миллиарда рублей, то в 1988–1990 годах, после разрешения «обналички», размеры прироста поднялись до 66,7 миллиарда, а в 1991 году лишь за первое полугодие денежные доходы выросли на 95 миллиардов рублей. Это был механизм перекачки средств из накопления (инвестиций) в потребление — «проедалось» будущее развитие и будущие рабочие места. «Перестройка» превращалась во всеобщий развал.
Понятно, что такой рост доходов, сопровождаемый сокращением товарных запасов в торговле, вёл к краху потребительского рынка.
Второй особенностью советской финансовой системы была принципиальная неконвертируемость рубля и закрытость рынка через государственную монополию внешней торговли. Сама по себе конвертация — всего лишь способ сравнения экономик, но надо же сравнивать по сопоставимым параметрам. Например, что получится из встречи боксёра с шахматистом? Если свести их на ринге, так, чтобы действовать по правилам боксёра, то он и разделает шахматиста под орех. И скажет: ты слабый, ты никуда не годный. Но если усадить их за шахматную доску (навязать, скажем, Америке рубли в качестве резервной валюты), то боксёр проиграет вчистую.
Такие параметры, как масштаб цен и структура расходов в СССР, были иными, нежели на Западе. Наша экономика была просто другой, чем западная, — она выглядела затратной, милитаризованной, но была страшно выгодной при необходимости мобилизации (что и доказали годы с 1941 по 1945-й), и это было нам при нашем скудном ресурсе очень важно. Что, в конце концов, главнее для государства — чтобы все были в ботинках, но проиграли войну, или наоборот?
Мы не смогли бы содержать две экономики сразу — гражданскую для мирного времени и военную на случай войны. Она была у нас одна, но не такая, как на Западе.
Зарплату людям платили маленькую, зато коммунальные платежи и продовольствие, образование и медицина дотировались государством, которое брало деньги с тех же граждан, недоплачивая им зарплату! Так удавалось содержать затратную, но необходимую часть экономики страны, обеспечивая приемлемый уровень жизни всем.
Это значит, что прежде чем проводить либерализацию финансовой системы и открывать рынок СССР миру, следовало привести масштаб цен, зарплат и социальных трат в соответствие с мировыми так, чтобы доля зарплаты составляла в себестоимости подавляющую часть.
Наши «перестройщики», а вслед за ними реформаторы сделали наоборот. Они оставили трудящемуся низкую зарплату, а социальные выплаты в его адрес сократили или вовсе отменили. Так они получили товар, конкурентоспособный за счёт недоплаты рабочему. Сегодня за свой труд российский человек получает вчетверо меньше, чем должен получать по всем мировым стандартам; он выживает еле-еле. Иначе говоря, на единицу заработной платы наш работник производит вчетверо больше товаров и услуг, чем в Европе или Америке. Обороноспособность, естественно, рухнула.
Зато капиталист может менять уворованную часть зарплаты на доллары и оставлять её на Западе. Вот для чего нужны были две валюты и открытость нашего рынка: чтобы разом подорвать и обороноспособность страны, и жизнеспособность основного народа.
А каков сегодня механизм изымания у государства доходов от нефти? Нефть добыли по низкой себестоимости (вариант: дёшево купили по внутренним ценам за рубли у скважины); перепродали оффшорной компании за рубли же, и тоже дёшево. С полученной маленькой прибыли заплатили государству маленькие налоги. Оффшорная компания продала нефть за границей уже за доллары, по настоящей цене, и не платит никаких налогов, потому что в оффшоре налогов нет. Основной доход уплыл из страны и скрылся от налогообложения.
Вопрос: что надо для работы такого механизма? Ответ: открытая экономика и доллар, циркулирующий по России наравне с рублём.
Итак, конвертация выгодна, во-первых, нашим воришкам, чтобы без хлопот вывозить наворованное (кстати, как и в случае с золотым рублём, начеканенным графом Витте). Во-вторых, она выгодна правительству воришек, поскольку позволяет ему скрывать истинные масштабы воровства: перевели рубли в доллар, и концы в воду. Доллар-то не наш, правительство РФ за него не отвечает. В-третьих, она выгодна Западу. Американский доллар, гуляющий по России, для американского банка есть гарантия от всяких случайностей; Россия через доллар принимает себе американскую инфляцию; Россия, покупая доллар, инвестирует американскую экономику.
А сеть обменников для народа и весь этот шум о «вхождении в мировую экономику» (или, там, цивилизацию), или о том, что «в долларах удобно хранить», — он шум и есть.
Пока масштаб цен, зарплат и социальных трат не привели в соответствие с мировыми (а это не сделано до сих пор), рубль должен был циркулировать лишь внутри страны, не меняясь ни на какие СКВ, а поток наличных денег должен был быть строго закрыт по отношению к внешнему рынку. Эту закрытость обеспечивала государственная монополия внешней торговли.
Горбачёв её отменил, просто и без затей разрушив всю систему.
Чтобы лишний раз показать, сколь высокое значение имел сам факт наличия государственной монополии внешней торговли для страны, уместно вспомнить мнение Сталина, высказанное по этому вопросу — правда, в довольно необычном контексте.
По воспоминаниям Н.К. Черкасова (он играл роль Ивана Грозного), когда в 1947 году он и режиссёр С.М. Эйзенштейн встречались со Сталиным, был упомянут и этот аспект экономической политики:
«Говоря о государственной деятельности Грозного, товарищ И.В. Сталин заметил, что Иван IV был великим и мудрым правителем, который ограждал страну от проникновения иностранного влияния и стремился объединить Россию. В частности, говоря о прогрессивной деятельности Грозного, товарищ И.В. Сталин подчеркнул, что Иван IV впервые в России ввёл монополию внешней торговли, добавив, что после него это сделал только Ленин».
Горбачёв, как ни клялся в любви к Ленину, предал его дело. С января 1987-го право непосредственно проводить экспортно-импортные операции получили набравшие силу ведомства: двадцать министерств и семьдесят крупных предприятий.
Через год были ликвидированы Министерство внешней торговли и ГКЭС СССР и учреждено Министерство внешнеэкономических связей СССР, которое уже лишь «регистрировало предприятия, кооперативы и иные организации, ведущие экспортно-импортные операции».
Как следствие, в 1988–1989 годах начался валютный кризис, в окончательную стадию которого страна вступила уже в 1990-е годы. Внешний долг, который практически отсутствовал в 1985 году, в 1987 составлял 39 миллиардов долларов, а к концу 1990-го достиг, по разным оценкам, 60–65 миллиардов (а платежи по его обслуживанию — 23 % экспорта в СКВ). К концу 1991 он вырос почти до 120 миллиардов долларов.
При таких условиях глобальный спад производства стал практически неизбежным, что и произошло в 1991 году, когда темп сокращения ВВП по сравнению с предыдущим годом утроился. Решающую роль в таком развитии событий сыграл «внешнеторговый шок»: рост внешнего долга заставил государство сократить импорт, в том числе оборудования, на 48 %, что и привело к спаду во многих отраслях.
Видимо, не поняв (или, наоборот, отлично поняв), что экономика страны страдает от разрушения монополии внешней торговли, начатого им в 1987 году, Горбачёв законом от 1990 года дал право внешней торговли ещё и местным советам. При государственных предприятиях и исполкомах мгновенно возникла сеть кооперативов и совместных предприятий, занятых вывозом товаров за рубеж, что быстро сократило государственный доход, а заодно и поступление товара на внутренний рынок. Магазины стояли абсолютно пустыми.
Понять, что получится именно это, мог бы даже человек самых средних способностей. Многие наши товары, будучи вывезенными за границу, давали выручку до 50 долларов на 1 рубль затрат; их скупали у предприятий на корню. Некоторые изделия (напр., алюминиевая посуда) «превращались» в удобный для перевозки лом и продавались, как материал. По оценкам экспертов, в 1990-м была вывезена 1/3 произведённых в стране потребительских товаров. Пример: зимой 1991 года к премьер-министру B.C. Павлову обратилось правительство Турции с просьбой организовать по всей её территории сеть станций технического обслуживания советских цветных телевизоров, которых имелось уже более миллиона, А по официальным данным, из СССР в Турцию не было продано ни одного телевизора. (Вот вам сразу и конкурентоспособность, и качество советского товара.)
Раньше Советское государство через план поддерживало баланс между производством, потреблением и накоплением. Распределение ресурсов между отраслями и предприятиями регулировалось планом и ценами. В решениях XXVII съезда КПСС и в утверждённом законом Государственном пятилетнем плане на 1986–1990 не было и намёка на отступление от этих принципов; подтверждалось и продолжение больших межотраслевых государственных программ — Продовольственной и Энергетической.
Вопреки этому, в июне 1987 года стали свёртывать плановую систему распределения ресурсов: появилось постановление ЦК КПСС и СМ СССР о сокращении номенклатуры планируемых видов продукции, доводимых до предприятий в форме госзаказа, а взамен планируемых поставок стали создавать сеть товарных и товарно-сырьевых бирж (последняя товарная биржа была закрыта у нас в конце 1920-х годов).
Для слома плановости применялись явные подлоги. Так, советник президента СССР по экономическим вопросам академик А. Аганбегян заявил, что в СССР производится слишком много тракторов, что реальная потребность в них сельского хозяйства в 3–4 раза меньше. Этот сенсационный пример и до сих пор широко цитируется в литературе. На деле СССР лишь в 1988 году достиг максимума в 12 тракторов на 1000 га пашни, притом, что в Европе норма была 120 тракторов (даже в Польше было 77, а в Японии 440). Такой же миф запустили о производстве удобрений, стали и многого другого.
В марте 1989 года специализированные банки («Промстройбанк», «Агропромбанк» и другие) были переведены на хозрасчёт, а с 1990-го стали преобразовываться в коммерческие. В августе 1990 года была образована Общесоюзная валютная биржа. В СССР началась продажа денег.
Всеми этими мерами был открыт путь к неконтролируемому росту цен и снижению реальных доходов населения. Государство лишилось экономической основы для выполнения своих обязательств перед гражданами, в частности, пенсионерами. В августе 1990 года был образован Пенсионный фонд СССР.
В 1991 году ликвидировали Госснаб СССР; страна погрузилась в состояние «без плана и без рынка».
Был подорван внешнеторговый баланс. До 1989 года СССР имел стабильное положительное сальдо во внешней торговле; в 1987 году превышение экспорта над импортом составляло 7,4 миллиарда рублей, а в 1990 году было уже отрицательное сальдо в 10 миллиардов рублей. Заодно подорвали отечественную лёгкую и пищевую промышленности. В это время уже в полной мере сказались экономические последствия антиалкогольной кампании: виноградники были вырублены, а громадные доходы от торговли спиртным перестали поступать государству.
Полагают, что за счёт дальнейшего разрушения финансовой системы — дефицита госбюджета, внутреннего долга и продажи валютных запасов — правительство пыталось оттянуть развязку. Может быть, и так. А может быть, правительство через эти инструменты стремилось к ускорению развязки. Трудно судить, чего там было больше: глупости, некомпетентности, случайности или вредительства.
Дефицит госбюджета СССР, составлявший в 1985 году 13,9 миллиарда рублей, в 1990 увеличился до 41,4 миллиарда, а за девять месяцев 1991-го прыгнул до 89 миллиардов, за один только июнь подскочив на 30 миллиардов рублей. Положение РСФСР оказалось ещё хуже: если до 1989 года республика не знала бюджетного дефицита, а в самом 1989 году было превышение доходов над расходами в 3,9 миллиарда, то в 1990-м дефицит госбюджета России составил 29 миллиардов, а в 1991-м уже 109,3 миллиарда рублей.
Не менее активно рос государственный внутренний долг: 1985 г. — 142 млрд рублей (18,2 % ВНП); 1989 г. — 399 млрд (41,3 % ВНП); 1990 г. — 566 млрд (56,6 % ВНП); за 9 месяцев 1991 г. — 890 млрд рублей. Золотой запас, который в начале перестройки составлял 2 000 тонн, в 1991 году упал до 200 тонн. Страну продали Западу.
Обвал, который начался в 1990 году, повлёк колоссальную накачку экономики пустыми деньгами. Об этом писал А. Черняк в статье «Скорее он мертв, чем жив. Агония рубля и как лечить болезнь?»:
«Наши печатные станки сегодня работают с наивысшим КПД. Судите сами: за 4 года — с 1987 по 1991 — общая сумма выпущенных наличных денег в рублях, так называемая денежная масса, выросла на 78 % и на 1 января нынешнего года составила 733 млрд рублей. За последующие полгода ситуация стала катастрофической — объем денежной массы увеличился сразу на 44 %. А дальше, думается, началось просто безумие: третьего дня по телевидению прозвучало сообщение, что в августе Гознак выпустил столько денег, сколько их было отпечатано за весь прошлый год… На заседании Комитета по оперативному управлению народным хозяйством СССР 13 сентября прозвучала такая цифра: по бюджету и всем централизованным фондам дефицит к концу года составит астрономическую сумму — свыше 200 млрд руб. — в 8 (!) раз больше утвержденной Верховным Советом СССР. Впрочем, сегодня называется другая цифра — уже около 500 млрд. Агонии рубля способствует и всё ускоряющийся переток безналичных денег в наличные, а также растущий как на дрожжах внешний долг СССР… Набрали столько, что и внукам хватит отдавать. Только в этом году надо выплатить 12 млрд. Где их взять?»
В рамках перехода к «экономическим методам управления» и полному хозрасчёту предприятий было проведено радикальное изменение всей структуры управления. За один год в отраслях было полностью ликвидировано среднее звено управления с переходом к двухзвенной системе «министерство-завод». В центральных органах управления СССР и республик было сокращено 593 тысяч работников, только в Москве — 81 тысяча. (Они были трудоустроены в других учреждениях отраслей.) На 40 % было сокращено число структурных подразделений центрального аппарата.
Прямым результатом всего этого стало разрушение информационной системы народного хозяйства. Поскольку компьютерной сети накопления, хранения и распространения информации ещё не появилось, опытные кадры с их документацией были главными элементами системы. Когда эти люди были уволены, а их тетради и картотеки свалены в кладовки, потоки информации оказались блокированы. Это не могло не раздувать дальнейшую разруху и неразбериху, но фактически, уже начиная с 1986 года, центральный аппарат управления хозяйством был недееспособен.
ЭКОНОМИКА
Комментарии(1)
starstarstarstarstar
Cредняя оценка 2
Оценило: 6 человек
Прочитало: 26 человек,71 раз

Твитнуть
→ Дневник _MuXAuL_
→ Все дневники
  Меню     Главная  
Версия: html / touch(beta)
7ba.Ru
[0.0084]